телеграм

Интервью с исследовательницей усадьбы Ириной Гужовой

2026-05-14 13:37

Сивцево – место работы Сумарокова

Имение в Сивцево: акт Сумароковский

Сумароков – фигура противоречивая и конфликтная. Это касалось и профессиональной, и личной жизни. После смерти отца, когда имения были разделены между сыновьями и дочерьми, Сумароков получил Сивцево и был этим крайне недоволен. Он был человеком очень амбициозным.

И вот почему: тот самый унаследованный дом Сумарокова построил Панкратий Сумароков, дед Александра. По меркам начала XVIII века это был достаточно скромный набор построек: жилой дом для помещика, кухня, баня, хозяйственные постройки, кузница, скотный двор. Причём, судя по описаниям, в самом доме находилась всего одна икона.

Дом не был приспособлен для зимнего проживания: в нём, например, не было изразцовых печей, характерных для тёплых усадебных домов. Поэтому Сумароков приезжал туда в тёплый сезон: работал, гулял, проводил время, а затем уезжал. Постоянно в усадьбе оставались крестьяне и управляющий, который следил за хозяйством. Усадьба была рассчитана именно на такой сезонный режим жизни.

Сумароков знал себе цену и понимал масштаб своего таланта. За его спиной, образно выражаясь, стояла императрица Екатерина II, которая поддерживала его, в том числе финансово: он публиковал свои произведения за счёт Кабинета Её Императорского Величества.
Можно ли сказать, что именно из-за имения в Сивцеве его жизнь сложилась так, как сложилась? Если бы Сумарокову досталась другая усадьба, всё могло бы быть иначе?
Ирина Витальевна: Нет, вряд ли. Думаю, это не сыграло решающей роли.
После 1767 года, после смерти отца, он унаследовал Сивцево и регулярно туда приезжал. Нравилось ему это место или нет – не так существенно. Важно, что он там работал, писал свои пьесы. В этом и заключается значение усадьбы в Сивцеве.
Дом в усадьбе был построен ещё в 1701 году его дедом, Панкратием Борисовичем Сумароковым. Это был довольно скромный усадебный дом, типичный для своего времени: с минимально необходимыми условиями, рассчитанный скорее на летнее проживание. Хозяйством занимался управляющий, а сам Сумароков приезжал туда в основном на лето.
Но именно там он работал и создавал свои произведения. Многие тексты были написаны уже после 1767 года, и Сивцево стало для него важным местом творчества.
Позже, после разорения и описания имения в 1770-х годах, он, возможно, бывал там уже реже. Но важно, что усадьба сохранилась: его дочь смогла выкупить её и тем самым сохранить место, связанное с его жизнью и судьбой.

Конфликты в семье

Личная жизнь Сумарокова тоже была драматичной и во многом резонировала с его положением. Он был женат на камер-юнгфере великой княгини Екатерины Алексеевне Иоганне Христине Балк (1723–1769). В этом браке родились две дочери. Связь с Верой Прохоровой, дочерью крепостного, разрушила семью. После того как супруги фактически разошлись, Сумароков жил с Прохоровой, а после смерти первой жены они обвенчались. Дети, рождённые вне брака, впоследствии были узаконены при участии Екатерины II. Позже, уже после смерти Веры Прохоровой, чтобы защитить наследство детей, он вновь вступил в брак – на этот раз с племянницей покойной жены.
Умер Сумароков в бедности. Самое поразительное, что хоронили его артисты театра в Москве. Никто из родных не пришёл на похороны, даже мать, – настолько он со всеми рассорился.
Могила впоследствии затерялась. Позже на этом месте были похоронены в 1863 году актер А.С. Щепкин и его потомки.
Как мировоззрение Сумарокова влияло на судьбу усадьбы тогда – и как влияет сейчас?
Ирина Витальевна: История во многом остаётся наукой субъективной: она всегда зависит от идеологии времени. В советский период эта фигура не вписывалась в актуальный нарратив. Сумароков был человеком, тесно связанным с двором Елизаветы Петровны и Екатерины II, крупным государственным деятелем, действительным статским советником, был масоном, с яркой и сложной биографией, включая ссоры с Михаилом Ломоносовым и другими современниками.
Это было время споров и поиска новых путей в искусстве, но для советской идеологии Сумароков оказался «неподходящей» фигурой на роль основателя русского театра. В этом статусе удобнее оказался Фёдор Волков – человек простого происхождения, соответствующий нужному социальному образу, а позднее – Александр Островский.
Так Сумароков остался в поле внимания филологов, но как культурный герой оказался почти не востребован. Слишком сложная биография, слишком тесная связь с имперской элитой, слишком явное несовпадение с советским идеологическим каноном.
Если Сумароков в определённый период жизни высмеивал пороки чиновников своего времени, почему он всё же оказался не востребован при советской власти?
Ирина Витальевна: Это было бы сложно. Дело в том, что он был значимой фигурой при дворе Елизаветы Петровны и Екатерины II. Он был сановником, действительным статским советником – человеком, напрямую связанным с имперской системой.
Именно поэтому советская власть во многом его отвергала. Он воспринимался как представитель Российской империи, человек при дворе, награждённый орденами, находившийся в привилегированном положении.
Императрица Екатерина II оказывала ему серьёзную поддержку: помогала финансово, покрывала часть его долгов. Он мог публиковать свои произведения за счёт Кабинета её Иимператорского величества, тогда как другие авторы издавались за собственные средства. Это ставило его в особое положение и, безусловно, было важнее для советской оценки, чем отдельные сатирические тексты о чиновниках.
При этом он был конфликтным человеком и в литературной среде. Например, его стремление получить академический статус вызывало резкое неприятие со стороны Михаила Ломоносова; напряжёнными были и отношения с Иваном Шуваловым. Сумароков – непосредственный участник «литературной войны» XVIII века, сложной системы споров, конкуренции и личных конфликтов между деятелями культуры.

Профессия – драматург

Ирина Витальевна: Для профессиональной среды он ключевая фигура: один из первых драматургов, кто жил на литературные доходы, ставил собственные пьесы и формировал театральную практику как систему.
Он был первым директором театра, созданного при Елизавете Петровне в Санкт-Петербурге. Принципиальный вклад Сумарокова – создание национального русского репертуара: пьес на сюжеты отечественной истории, он автор первой русской трагедии «Хорев», и других пьес, написанных не как адаптация европейских образцов, а как самостоятельные произведения.
Именно по его инициативе в 1756 году в Санкт-Петербурге был учреждён первый профессиональный репертуарный театр, ориентированный на широкую публику. По сути, это был прообраз того театра, который мы понимаем как современный: с постоянной труппой, репертуаром и постоянными зрителями.
Ещё один важный поворот в истории русской культуры – создание Иваном Шуваловым Императорской Академии художеств. Это момент институционализации искусства: формируется система, в которой культура начинает развиваться уже не только через отдельных авторов, но и через устойчивые институты.
И в этом контексте Сумароков оказывается фигурой сопоставимого масштаба. Вместе с Шуваловым он входит в круг людей, которые фактически собирают русскую культуру середины XVIII века.
Его роль не ограничивается драматургией. В своём театре он выступает как полноценный режиссёр – один из первых в России: работает с актёрами, формирует сценическую практику, собирает труппу, приглашает в том числе Фёдора Волкова. Это уже не просто литературная работа, а управление театром как сложным художественным организмом.
Влияние Сумарокова выходит за пределы сцены. Он напрямую взаимодействует с двором, влияет на культурную среду и даже на Екатерину II ещё в период её великокняжеского статуса. Позже она сама обращается к драматургии – в русле заданной им традиции; её пьесы ставятся при дворе, в театре Зимнего дворца.
Как литератор он универсален: работает практически во всех жанрах – от басни до элегии, формируя язык и структуру русской литературы XVIII века.
Портреты Сумарокова писали Дмитрий Левицкий и Фёдор Рокотов, а его вклад в культуру XVIII века трудно переоценить. Это одна из ключевых, но при этом предельно сложных и противоречивых личностей своего времени. Возможно, именно в этом и заключается его подлинная значимость.
Как вы считаете, нужно ли сегодня «обелять» фигуру Сумарокова? Или речь скорее о честном и полноценном знакомстве с ним как с исторической личностью?
Ирина Витальевна:
Я принимаю его таким, каким он был. Таким он и остаётся в русской истории. Мы не можем ничего изменить, можем только попытаться понять ту жизнь, ту атмосферу и его самого как человека.
Если говорить языком Льва Гумилёва, он был пассионарием своего времени – дерзким, мощным, стремящимся к чему-то новому. Эта внутренняя энергия во многом работала и против него.
Это можно понять и принять. Особенно если учитывать огромные заслуги перед русской культурой, которые с ним связаны.

Имение в Сивцево: акт Миллеровский

Как Миллеры изменили облик усадьбы?
Ирина Витальевна:
Сначала стоит сказать, что после Сумарокова владелицей усадьбы стала его дочь – графиня П.А. Головина, которая нашла деньги и выкупила имение. Затем владелицей имения была её дочь княгиня Елизавета Вадбольская.
Конец XVIII – начало XIX века – время смены художественных ориентиров и формирования новой усадебной культуры, связанной с сентиментализмом. В этот период появляются парковые усадьбы, где важны не только хозяйственные функции, но и пейзаж, настроение, композиция. В этом контексте княгиня Вадбольская и строит новый дом, фактически переосмысляя пространство усадьбы.
Старый дом ещё существовал, но постепенно утратил своё значение. Позднее дочь княгини Вадбольская продала имение Миллерам. Это тоже заметная семья в русской культурной среде. В частности, они связаны поэтом с Фёдором Тютчевым: первой владелицей из рода Миллеров была Татьяна Львовна Миллер, урождённая Толстая, родная сестра матери поэта.
Когда Татьяна Львовна жила в Москве, у неё родился первенец Лев, и его крёстным отцом стал семнадцатилетний Фёдор Тютчев, на тот момент студент Московского университета. Таким образом, семья Миллеров входила в круг его ближайших родственников; между ними сохранялись переписка и достаточно тесные связи.
Один из представителей семьи, Лев Фёдорович Миллер, получил хорошее образование, жил в Москве и Петербурге. Его имя оказалось связано с русской литературой – хотя и в особом, личном контексте.

Лев был женат на Софье Андреевне Бахметьевой, однако их брак нельзя назвать счастливым. На одном из балов Софья Андреевна познакомилась с Алексеем Константиновичем Толстым, и эта встреча стала переломной в их судьбах. Именно ей посвящено его знаменитое стихотворение «Средь шумного бала, случайно…».
Впоследствии супруги расстались, Софья Андреевна вышла замуж за Толстого, а Л.Ф. Миллер больше не женился. Так через эту личную историю семья Миллеров оказалась включена в литературный контекст – уже через круг Толстых.

О Миллерах подробно писал их сосед по уезду – князь Бутурлин, хорошо знавший эту семью. Он отмечал их образованность и тесные связи с Тютчевыми. Поэт был крёстным сына Миллеров, а затем тёплые семейные отношения установились с дочерью Фёдора Тютчева Анной Федоровной, в замужестве Аксаковой, фрейлиной императрицы Марии Александровны. Эта линия ещё сильнее закрепила культурные и семейные связи. Известно, что они вели переписку.

Акт третий: революция и Евгения Миллер

Вставка о евгении миллер из статьи
Трагична ли судьба Евгении Миллер?
Ирина Витальевна: Её судьбу правильнее назвать не трагической, а драматической. Миллеры жили в имении в Сивцеве, и это время было действительно прекрасным.
К ним приезжал и подолгу гостил известный художник Константин Крыжицкий. Частым гостем был известный пианист Н.А. Орлов. Я пыталась выяснить, был ли он женат. Известно, что Орлов гостил у них в имении, общался с сёстрами Евгении. Можно предположить, что у него могли быть близкие отношения с кем-то из них, но документально это не подтверждается.
Позже Н.А. Орлов эмигрировал и состоялся за границей как выдающийся пианист своего времени. Его высоко оценивали и в Соединённых Штатах, и в Европе.
Евгения Владимировна Миллер сама была яркой и интересной личностью. И хотя её произведения сегодня утрачены, мы точно знаем, что как художник она оставила след в русском искусстве и в культурной жизни уже советского периода – в том числе благодаря участию в создании и работе культурного центра в Тарусе.
В первые годы советской власти в Тарусе жили представители творческой интеллигенции – например, Василий Дмитриевич Поленов с дочерями, семья Вульф. Особенно выделялась Вера Васильевна Вульф: ещё в 1910-е годы она создала музей М.Э. Борисова-Мусатова. Это была живая, насыщенная художественная среда, где проходили первые выставки, и формировалась новая культурная жизнь.
В 1920 году в Тарусе был создан музей. Евгения Миллер стала его первым директором и в первые два года работала фактически бесплатно, вместе с сестрой продолжая жить в Тарусе. Только с 1921 года музей получил более официальный статус, и она начала получать зарплату от советской власти.
После 1924 года, когда в музее сменилось руководство, она сначала оставалась хранителем, а затем была вынуждена уйти. Позже она переехала в Москву. К тому времени ей было уже за шестьдесят, и она жила у родственников.
Нашли ли вы какие-то её работы или хотя бы след? Судя по всему, их нигде нет.
Ирина Витальевна: Собственные работы Евгении Миллер нигде не фиксируются. Единственная надежда – что они могут находиться в частных коллекциях или были вывезены за пределы страны.
Я смотрела Государственный каталог Музейного фонда Российской Федерации в надежде найти и произведения Константина Крыжицкого, который гостил и работал у Миллеров, писал в усадьбе. Но они нигде не прослеживаются. Работы, упомянутые в журнале «Столица и усадьба», в государственном каталоге отсутствуют.
Важно учитывать и контекст: до этого момента художественные ценности могли частично вывозиться либо в Государственный музейный фонд, либо в другие собрания. Известно, что в этот период часть произведений искусства распродавалась государством в довоенный период.
Интересный косвенный след – коллекция Николая Петровича Ракицкого, который позже передал её для восстановления музея в Тарусе в 1960-е годы. В его собрании есть европейская живопись, однако происхождение этих работ неизвестно. Теоретически часть из них могла происходить из частных коллекций, в том числе из собрания Миллеров – учитывая их немецкие корни и возможное присутствие европейских художников в усадебной коллекции. Но это остаётся лишь гипотезой.
В целом художественное собрание усадьбы сегодня не локализовано. Эти работы нигде не зафиксированы, и их судьба остаётся неизвестной.
Возможно, отдельные произведения со временем обнаружатся в зарубежных коллекциях или на аукционах. Но на сегодняшний день, по данным Государственного каталога Музейного фонда Российской Федерации, они не прослеживаются.
Что могло бы сохраниться для потомков от усадьбы в Сивцеве?
Ирина Витальевна: Скорее всего, в этом имении, как и в любом дворянском доме, хранились портреты родственников. Вероятно, это были изображения четы Миллеров и других представителей рода. Поскольку семья была включена в художественную среду, среди них могли быть и портреты, созданные в середине XIX века. Это были своего рода семейные галереи, постепенно сложившиеся в рамках усадебной коллекции.
Кроме того, в русских усадьбах всегда было собрание родовых икон. Это важная часть усадебной культуры: иконы передавались из поколения в поколение, иногда восходя к XVI веку. Такие коллекции были не только духовной, но и исторической ценностью.
Не менее значим, был и архив хозяйственный. В нём хранились документы, материалы по ведению имения, экономические записи. Это важнейший источник для понимания жизни усадьбы.
Особое место занимала библиотека. В каждом имении она была, пусть даже небольшая. У Миллеров, учитывая их связи с русской литературной средой и осознание того, что они унаследовали усадьбу Сумарокова, библиотека могла быть особенно богатой. Но её судьба также остаётся неизвестной. Предполагаю, что здесь могли оставаться книги с автографами самого Тютчева.
К этому добавляется обстановка дома: мебель, предметы интерьера, произведения прикладного искусства – от фарфора до часов и подсвечников. Всё это формировало целостную культурную среду. Такие вещи могли передаваться из других имений, заказываться, приобретаться, накапливаться поколениями.
Таким образом, каждая дворянская усадьба представляла собой полноценный культурный центр, где сохранялись ценности разных эпох, стилей и направлений искусства. Это было комплексное художественное собрание.
Именно поэтому утрата этого наследия – как конкретно этой усадьбы, так и многих других – воспринимается как серьёзная потеря. Речь идёт не об отдельных предметах, а о целостном культурном слое русской истории, связанном с дворянскими усадьбами.

Усадебная культура

Раз уж мы заговорили об утраченной усадебной культуре: сегодня часто звучит мысль, что сколько бы усадеб мы ни восстанавливали, мы уже не умеем в них жить так, как жили раньше. Как вы это видите? И возможно ли в современных условиях восстановить не только форму, но и саму практику усадебной жизни?
Ирина Витальевна: Дело в том, что это связано с другим уровнем духовности и культуры, который формировался в ту эпоху. Люди жили и воспитывались в иной среде – и религиозной, и светской. Это закладывалось с детства через образование и повседневную жизнь.
Практически все девушки того времени получали светское воспитание. Они умели играть на музыкальных инструментах независимо от степени одарённости, потому что это было нормой. Их воспитывали на русской литературе, на иностранных языках.
Даже сама жизнь в усадьбе предполагала особое восприятие мира. Люди умели видеть и чувствовать красоту природы: гуляли в парках и садах, наблюдали закаты и рассветы, воспринимали окружающее пространство как часть своей жизни. Русская природа и культура были для них органичны и близки.
Усадебная жизнь создавала особую атмосферу. Здесь собирались близкие люди, формировались камерные, дружеские круги, где общение было глубоким и искренним. Музицировали, танцы под фортепиано, домашние вечера, любительские спектакли. В начале XX века добавились граммофоны и записи, но сама структура досуга оставалась сосредоточенной вокруг культуры и общения.
Это был замкнутый, но насыщенный духовной жизнью мир русского дворянства. Вернуть его в полном смысле сегодня практически невозможно, потому что он формировался через долгий процесс воспитания личности.
Современная среда принципиально иная. С детства значительную роль играют цифровые устройства, меняется способ восприятия информации. Раньше чтение, музыка, домашнее творчество были естественной частью повседневности; сегодня они утратили прежнюю значимость.
Само по себе восстановление усадеб приближает нас к этому миру?
Ирина Витальевна: Да, это очень важно. Так мы частично возвращаемся к утраченным эпохе, людям, культуре. При этом важно понимать, что речь идёт не о буквальном восстановлении прежней жизни, а о возрождении усадеб как культурных центров – пространств, где можно почувствовать среду и образ жизни. Каждая усадьба связана с конкретными людьми и судьбами; это не просто территория, а носитель культурной памяти.
Процесс возвращения к этой теме уже начался. В советский период интерес к усадьбам и краеведению был во многом ограничен, особенно в 1930-е годы: это была почти запретная тема. Исключения делались редко, как, например, в случае с Останкином, где акцент смещался на творчество крепостных мастеров. В целом же дворянская усадебная культура практически не обсуждалась. Сегодня ситуация меняется, и это необходимо поддерживать.
А кем становится инвестор, когда приобретает такую усадьбу?
Ирина Витальевна:
Он становится деятелем культуры. Каждому, кто возвращается к истокам русской национальной культуры, – большая благодарность. Потому что усадьба – это её неотъемлемая часть. Это не только история дворянства, но и история крестьянства, которое жило и работало в этих пространствах. Это труд крепостных мастеров, создававших мебель, строивших дома, формировавших материальную среду усадебной жизни.
Таким образом, это единая культура – культура взаимодействия. Русские крестьяне и дворяне существовали в общей системе, создавая вместе этот мир. В разные эпохи отношения были сложными, но с культурной точки зрения это было целостное явление.
И усадьба как раз позволяет увидеть эту целостность: как совместно формировалась среда, в которой соединялись быт, искусство, ремесло и образ жизни. Конечно, многое зависело от личности конкретного человека, от его внутренних качеств. Но в целом это было единое культурно-историческое пространство.

Парк в Сивцеве

Судя по описаниям и сохранившимся изображениям, дом и парк были действительно живописными. Парк, скорее всего, сформировался ещё в начале XIX века в духе сентиментализма: свободный, пейзажный, с естественной, как будто не до конца спланированной структурой. Со временем он разросся, но сохранил эту мягкую, живую композицию.
Вероятно, сегодня ему требуется бережное восстановление – не столько реконструкция, сколько аккуратное сохранение и приведение в порядок.
В таких усадьбах часто высаживались аллеи – иногда самим владельцем, как часть формирования собственной среды. Это было осмысленное создание пространства: не строгая регулярность, а живописные виды, «картины природы». В этом смысле можно провести параллели с Павловским парком, где природу не подавляли, а, наоборот, тонко переосмысляли.
Всё зависело от видения хозяина: как он представлял себе своё окружение, какую среду хотел создать.
Как пишет Бутурлин, Миллер, владелец усадьбы, и его жена активно преобразовывали имение. Они, по всей видимости, жили там не только летом, но и зимой, занимались хозяйством, развивали территорию, уделяли внимание крестьянскому быту.
В его описаниях это живое и благополучное пространство, а сами Миллеры – люди доброжелательные, внимательные, вызывающие искреннюю симпатию.
Надеемся встретиться снова с Ириной Витальевной уже в стенах усадьбы Сумароковых-Миллеров, для которой она сделала очень многое!